Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

roof

(no subject)

Сегодня на урок французского наша учительница пригласила Дельфин Орвилёр - французского философа и журналистку, религиозную еврейку-раввина, которая, в частности, много занимается вопросами национальной идентичности, и вообще идентичности. Вопрос от студентки: Как так получается, что вы - религиозная и одновременно феминистка и либерал? Раввин и при этом были манекенщицей? Я как мусульманка не могу понять. Как вы это всё совмещаете? Comment c'est possible?
Она рассказала, что росла в традиционной еврейской семье в небольшом городке на востоке Франции. В единственной еврейской семье в городе. И у её родителей были очень разные истории. Семью отца во время войны укрыли и спасли. Вся семья матери погибла в Холокосте. Она с самого детства пыталась понять, как это может быть? Казалось бы, эти истории несовместимы. Одна история учит её, что не-евреи ей помогут. Другая - что не-евреи её убьют. Когнитивный диссонанс.

Эти противоречия, оксюмороны, неоднозначность, все эти свидетельства бесконечного богатства и разнообразия действительности, - это, кажется, самое главное в моей картине мира. Все пограничные случаи, все странные сочетания - странные только тем, что они нарушают стереотипы. Все люди, которые способны это видеть и понимать, и особенно те, которые тоже видят в этом высшую ценность. Я всё это собираю по крошкам и бережно складываю под мысленное "стекло" памяти. Начиная с того, как, будучи 18 лет от роду, задала здесь наивный подростковый вопрос "есть ли истина" и получила гениальный лингвистический ответ от jasperito "истина - это инвариант", который, оказывается, стал краеугольным камнем моего мира. Истина - это сумма всех вариантов. Реальность - это совокупность всех фактов. Все эти годы с тех пор я коллекционирую проявления и выражения противоречивой реальности. От фильма "Стиляги" ("Да не лучше и не хуже, а просто другие. Понимаешь?") до создателя Humans of New York Брэндона Стэнтона, который идёт и собирает истории заключённых, бездомных, беженцев и отучает лепить ярлыки. Цитата из "Белой гвардии" Булгакова о том, что и красные, и белые в итоге попадают на небо и бог их там рассудит - это очень примерный пересказ, она болтается в моём жж где-то в районе 2007 года, но долго искать. Или относительно недавняя цитата фейсбучного коммента про советских воинов-освободителей. И ещё всякие вещи по тегу "цитата".
Собственно, если подумать, с тех пор как я забросила жж, почти единственная причина, заставляющая меня всё-таки написать новый пост раз в несколько месяцев, - это когда я натыкаюсь на что-то подобное. Всё переехало в фейсбук, но жж остался для самого главного - коллекции неоднозначностей.

(И всё-таки я разучилась писать длинные тексты по-русски. В моей голове это всё звучало гораздо лучше. Ну неважно, хоть так.)
roof

Интересные факты об улицах Израиля

Originally posted by grimnir74 at Интересные факты об улицах Израиля

Интересные факты об улицах Израиля

1. Всего в Израиле в ходу примерно 12 тысяч различных названий улиц. Учитывая, что общее количество улиц достигает 30 тысяч, можно сделать вывод об относительной креативности муниципальных комиссий, решающих, как называть улицы, проспекты и площади. Ведь получается, что каждое название в среднем используется всего два с половиной раза. Хотя придумывать названия не так просто, и когда совсем нет глубоких идей, муниципальные деятели прибегают к здравому смыслу. Например, улица Подковы в славном городе Афула называется так именно потому, что своими очертаниями и вправду напоминает подкову.

Collapse )

roof

Немножко итогов

Закончился 12-недельный марафон - три экспедиции за лето. Из этих 12 недель я ночевала дома в общей сложности месяц. Самый длинный период беспрерывной полевой работы. Самые неприятные и самые кайфовые моменты за всё время, что я копаю, были в это лето. Самые скучные и самые необычные находки. Новый уровень общения с начальством, общения с коллегами, общения с волонтёрами, вообще общения. Новый рабочий опыт. Новые знания о себе и своих способностях. Самые лучшие за всё время волонтёры. Новые друзья и новые перспективы.

Израиль (и весь Ближний Восток) накрыла невиданная ранее песчаная буря, по всей стране белое небо, белое солнце, жёлтый воздух и круглосуточное ощущение раскалённой печки. В этих условиях мы докопали и закрыли сезон. Теперь у меня есть месяц на то, чтобы сдать все хвосты, чего я, конечно, сделать не успею, поэтому отсюда и далее везде меня ждёт бесконечная учёба. И тем не менее, этот год и это лето того стоили, а дальше будет ещё много всего. Всех с наступающим 5776 годом от сотворения мира, и пусть он будет сладким.
roof

цитата

Пусть и тут будет.
Про Варшавское восстание, но и вообще про войну - самое точное, что я слышала.

"Это не советские люди стояли и ждали, а войска остановились по приказу. И АК, устроившее восстание, мягко говоря, было не безгрешно. И АКовцы уничтожали еврейских партизан. И советские солдаты пили, грабили и насиловали. И ангелов там не было нигде. Потому что ангелы в таких условиях не выживают. И победили великое зло великие грешники. И не нам их судить."
Валерий Дымшиц
https://www.facebook.com/masza.makarowa/posts/984547061556170?comment_id=984551564889053&offset=0&total_comments=21&comment_tracking=%7B%22tn%22%3A%22R9%22%7D
roof

Фрай

Originally posted by chingizid at филе поэта
Важное про Бродского - что его не доели в хтонической лакейской столовке под названием ссср, где охотно съедали всякого хоть сколь-нибудь похожего на живого человека, а уж нежное филе гения не схрупать - обижаете, гражданин начальничек. У нас тут так удачно статья за тунеядство припасена.
Но Бродского всё-таки не доели, отпустили пожить, поездить, мир посмотреть, стихов пописать. Удивительная история. Чудо как оно есть.

Сэсэсэра давно нет, а столовка работает, никто её не прикрывал, просто с поставками нашего человеческого мяса есть некоторые перебои. Но эта проблема постепенно улаживается. Обмен скотской покорности на разрешение мучить и живьём пожирать всех, кто к скотской покорности не способен, налаживается в последние годы с пугающей скоростью.

На самом деле вообще неважно, какой политический строй на дворе, и как зовут неприятных людей в дорогих автомобилях с мигалками, важна только готовность мёртвой внутри нелюди в любой момент начать есть вкусных живых людей, то есть, не то чтобы внезапно начать, а просто не останавливаться, мучить и пожирать живое не по команде даже, но и вялым властным запретам наперекор. А уж по команде сам бог велел (тот их жуткий придуманный бог, изображения которого сейчас так охотно вышивают на занавесках для трапезных). И, не вынимая изо рта конечность поедаемого, они мычат что-то о всеобщем гуманистическом равенстве и недопустимости деления на людей и нелюдь, на живых и мертвяков. Обида, порождаемая подобными разговорами, мешает им спокойно кушать.

Быть живым человеком среди прагматичной человекоядной обидчивой нелюди очень стрёмно, чуваки. Но тут ничего не поделаешь, нам бы ночь простоять да день продержаться, повторить это упражнение сколько получится тысяч раз, и ещё напоследок.

Ну а мы чо. Мы стоим, куда деваться. Мы знаем, что на самом деле их нет (хотя ощущения слишком часто свидетельствуют об обратном).
roof

Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2014 года

Originally posted by gitanes_blondes at Дмитрий Быков // «Дилетант», №7, июль 2014 года
ПОРТРЕТНАЯ ГАЛЕРЕЯ ДМИТРИЯ БЫКОВА
Scan-140728-0001
Александра Бруштейн
1.
Писательская карьера Александры Бруштейн, судьба ее книг (точнее, главной Книги) - одна из самых больших загадок ХХ века, хотя, казалось бы, в ее личности, текстах и биографии ничего загадочного нет. Больше того - это пример прекрасной ясности, редкой недвусмысленности, и само слово «тайна» не вяжется с ее светлым и чистым обликом. Но кто бы мог поверить, что мемуары хорошего, отнюдь не хватавшего звезд с неба советского драматурга, воспоминания о жизни девочки из еврейской семьи, выросшей в городе Вильно в конце ХIХ века, станут бестселлером, на который в библиотеках будут многомесячные очереди? Кто предсказал бы, что трилогия «Дорога уходит в даль», где рассказывалось о деле Дрейфуса и процессе мултанских вотяков, о революционных кружках и гимназических дружбах, разойдется на цитаты, по которым многие десятилетия будут опознавать своих?

В этом году отмечается - точней, никем не отмечается - ее 130-летие: Сашенька Яновская, Шаська, как все мы ее звали вслед за гувернанткой Поль, родилась 12 августа 1884 года. Но эта самая Сашенька Яновская была ближайшей подругой и ровесницей миллионов советских подростков, которые сначала жадно ждали каждой новой книги о ее взрослении, а потом бесконечно перечитывали эти три тома.

Мы знали Бруштейн наизусть. Положительно ей были покорны все возрасты и оба пола; я думаю, Бруштейн вообще единственная, кто умудрился создать книгу, равно любезную мальчикам и девочкам. И мой сын так же свободно оперирует цитатами, которые служили паролями для нас: «Мой дуся - ксендз! Барабанчик, тамбур-мажорчик... Сто Тамарок отдам за одного Шарафута!»

2.
В чем тут загадка? Корней Чуковский писал ей в восторженном письме, что в лепке характеров, в диалогах прежде всего, чувствуется крепкая рука драматурга. Все так: у Бруштейн все в большом порядке с речевыми характеристиками, и речь горничной Юзефы не спутаешь с такой же русско-польско-еврейской речью бабушки, а Гриша Ярчук — это не только фирменная приговорка «запохаживается» или шепелявое «слуфай», но и собственный строй фразы, огненная, рыжая пылкость. Но штука в том, что пьесы Бруштейн — даже лучшие и популярнейшие из них — как раз просто хорошие пьесы. То есть это ни разу не хиты. Зрители над ними не рыдали и не хохотали, а над «Дорогой» — сколько угодно. Вот как хотите, а когда она обращается к расстрелянному отцу, у которого даже могилы не было, — я всегда рыдал, даже во взрослые годы, при сотом перечитывании. И «Незабудудки, произведение Варварвары Забебелиной», печальный бред», как высказался все тот же ее папа про их гимназический журнал, — это вот даже сейчас заставляет меня гнусно хихикать, когда я не перечитываю, а просто вспоминаю эту главу. Дело нут не в драматургии, и не в лепке характеров, и не в умении выписывать речь либо держать сюжет. Заметьте, как у Бруштейн звенит каждое слово, как мгновенно впечатываются в память ее резкие, короткие, точные фразы, как она вообще умела хлестнуть и припечатать! ("Так вот, товарищи, в романе Шпанова говна хватило на всех" — это из устного ее выступления на обсуждении «Поджигателей», а сколько таких же перлов таят ее письма и записанные младшими друзьями остроты!) Это и есть высшее писательское мастерство.

Второе объяснение славы Бруштейн — помимо ее чисто стилистического мастерства, лаконизма, темперамента — она была ослепительно нова, хотя был уже, допустим, Кассиль с «Кондуитом и Швамбранией», но у нее материал куда экзотичней. Город, где скрестились три культуры: русская, польская, еврейская. Рубеж веков. Коронация Николая II. Расследования Короленко, подпольные зоманы террориста Кравчинского о террористе Кожухове, грандиозная смена эпох — и на всем этом отпечаток fin de siecle с его роковыми тайнами. И не только в том эта экзотика, что действие происходит на пограничье традиций, культур, языков, — а в том, что все великое вообще рождается на пограничьях, и книга Бруштейн — во многих отношениях метис. Это и географическое, и хронологическое столкновение крайностей, традиций, поколений (в одной семье Яновских эти три поколения сталкиваются и спорят далеко не идиллически) — и такое же столкновение жанров: воспоминания, подростковая мелодрама, боевик (подпольщиков прячут, обыски, борьба гимназисток с жестокими преподавательницами), сентиментальная сказка, политический детектив, в особенности там, где Бруштейн описывает действительно страшное дело вотяков или борьбу за освобождение Дрейфуса... Вот описываю я это — и даже по описанию сразу вспоминается Катаев, и даже в названиях есть известный параллелизм: "Дорога уходит в даль" — «Белеет парус одинокий». Тем не менее смотрите, какая вещь: при всем бесспорном катаевском мастерстве «Парус» далеко не обладал тем культовым статусом, который есть у книги Бруштейн. И читать его далеко не так интересно: нет в нем той увлекательности, того стремительного сюжетного развития, того предельно серьезного авторского отношения к происходящему, какое есть в «Дороге». В чем тут депо?

Дело в еще одном пограничье: Бруштейн писала вещь внежанровую, играла в игру без правил, и книга ее существует на том же перепутье, на котором всегда стоит отрочество. Это книга детско-взрослая, интересная для любого возраста, потому что старая, почти 80-летняя Александра Яковлевна Бруштейн, которая писала эту книгу, оставалась подростком Сашенькой Яновской. И реакции у нее были подростковые, и эмоции те же, и темперамент, при всем опыте жизни, тот. А книгу Катаева, вот в чем проблема, писал взрослый человек — и отчетливо для детей, придерживаясь всех канонов жанра. Он сказал себе, что сейчас нужен Майн Рид, Вальтер Скотт — и писал историко-революционную ДЕТСКУЮ вещь, в центре которой — ДЕТСКИЙ конфликт между хорошим матросом и плохими полицейскими.

У Бруштейн же все очень не по-детски, потому что написана эта книга очень не по-взрослому. Бруштейн — прекрасный стилист именно потому, что, в отличие от Катаева, о стиле не думает. Для нее страдания и подвиги Саши Яновской — не детские игры, а настоящие открытия и трагедии. Катаев пишет в прошедшем времени, Бруштейн — в настоящем. Для нее все происходит здесь и сейчас, ничто не кончилось. У Катаева получается — и как иначе? —что революция сняла проблематику его книжки, но для Бруштейн дело мултанцев или Дрейфуса — это сегодня, сейчас, вокруг этого продолжают ломаться копья! Мне скажут, — я всегда к этому готов, — что книжка Бруштейн про евреев и, в сущности, для евреев, поэтому ничто и не кончилось... Но Боже мой! Как странно, как смешно, как, может быть, страшно было бы мне думать тридцать лет назад, что антисемитизм будет актуальной проблемой постсоветской России, что признаваться в нем будет НЕ СТЫДНО, что еврейством автора и героев будут объяснять успех или неуспех книги! Что найдутся люди, которые всерьез будут утверждать, что книга Бруштейн рассказывает о психологии еврейского заговора! (Ну как же - все положительные герои как раз евреи, главная просветительница - Маня Фейгель, и вся история в целом - о том, как евреи, вырываясь из черты оседлости, устраивают русскую революцию...) Мы не можем обойти эту проблему, и несколько слов придется сказать о ней.
Разумеется, преимущество Бруштейн перед Катаевым не в том, что главные действующие лица у Бруштейн -евреи и дело происходит преимущественно в еврейской среде; кстати, Леня Хованский, Лида Карцева, Варя Забелина с бабкой-генеральшей или Иван Константинович Рогов - русские, Поль - француженка, Жозефа - полька, а денщик Шарафут вообще татарин. («Шарафут в лес ходи, вам ежикам лови))...) дело в том, что для Бруштейн история - длится, с революцией и Гражданской войной она не закончилась, и даже Вторая мировая ни одной проблемы не сняла. Невежество, глумление, стадность, снобизм, национальное и иное чванство - бессмертны; в каждом классе есть травимый и загнанный, да и с цензурой, и с прочими социальными проблемами все в большом порядке. Действие «Паруса» происходит в бесконечно далекой от нас дореволюционной Одессе, но Вильно, в котором живет Сашенька Яновская, - оно здесь, рядом с нами.

3.
Надо же сказать и несколько слов о тех уникальных состояниях, про которые до Бруштейн не писали, - то есть о том, что, собственно, и определяет вхождение или невхождение текста в классику. Бруштейн, конечно, прочно (и незаметно, потому что мастер) связана с великими образцами, и потому всякий ее читатель подсознательно узнает в ее трилогии то привет от Толстого, то персонажа из детской классики второго ряда, то совершенно чеховский ход, как в истории про «бялу каву», стоимость которой вычитали из заработка молодой репетиторши, -но есть то, в чем она безусловно первая, и это-то мы запоминаем лучше всего. Ей нет равных в описании того ужасного состояния, когда человек, воспитанный в нормальных, человеческих законах, вдруг сталкивается с их прямым, сознательным извращением, иногда государственным (когда в гимназии начинают расследовать и преследовать обычное создание кружка взаимопомощи, где сильные репетируют слабых), а иногда вполне невинным, личным (когда Тамара Хованская выдумывает семге пышную родословную и впадает в истерику, будучи разоблачена). Здравый смысл, когда он сталкивается с иррациональным злом, - вот что страшно; и аргументы тут не работают, поскольку аргументы-то как раз из области рационального, из родного Просвещения, из образов и слов, а тут перед нами нечто принципиально непросвещаемое, нечто из области темного садического инстинкта. Как так: ведь всем ясно, что в деле Дрейфуса Эстергази неправ, а прав Золя! Ну вот же, и аргументы, и знаменитое бордеро с поддельным почерком, и фактическое признание злодеев, - а Дрейфус все еще на Чертовом острове! Вот же мултанское дело, вот несчастные, плачущие вотяки, виноватые ровно в том, что принадлежат к малому народу, - а их обвиняют в убийстве, и Кони со всеми своими безупречными аргументами ничего не может сделать! Вот бедных детей не пускают играть с богатыми; вот одареннейший юноша не может поступить в столичный университет только из-за вероисповедания; вот, наконец, умирают больные, хотя папа, наш добрый гений, все делает для их спасения! - и тут Сашенька Яновская сталкивается с силой, которая посильней ее правильного и сияющего мировоззрения. Да, мы понимаем - мы, читавшие Бруштейн, никогда в этом не сомневаемся, - что в основе мира лежит справедливость, что зло эффективно на малых расстояниях, а в большой истории всегда побеждает добро! Но ужас Сашеньки - и наш - в том, что в мире есть не только человек; и, страшно сказать, в человеке есть не только человек. Это ужас набоковского Цинцинната, заглянувшего под стол - и увидевшего там страшное переплетение копытных конечностей, тогда как сверху вполне благообразно беседуют его жена Марфинька и ее очередной кавалер. Иррациональная мерзость, мучительство, служение вымороченным, выдуманным, мертвенным идеалам вроде государственной бюрократии, бессмысленная риторика манифестов, античеловеческая сущность любого шовинизма - как этого много, как это давит! И как наивны были те, кто полагает все это анахронизмом! Бруштейн описывает наш, нынешний, сегодняшний ужас, когда нам лгут в глаза - и эта ложь не может быть разоблачена никакой правдой, потому что... внимание, сейчас я скажу важное, формулируемое по ходу текста... потому что эта ложь и есть правда. Это ужасная изнанка жизни, правда о нечеловеческом в человеческой природе, и многие упиваются этим, потому что только это - звериное - и кажется им подлинностью, основой, самым интересным. Поди докажи кому-нибудь, что человек по природе своей добр. Нет, он зверь, и ему нравится быть зверем, и он испытывает наслаждение, выпуская из себя зверя, Хайда, темного двойника! Тот не знает наслаждения, кто лжет по незнанию. Но тот, кто сознательно и с упоением предается в руки дьявола, тот, кто действует, как сегодняшний российский телепропагандист... или описанные Бруштейн «синявки», гимназические тиранши, отлично понимающие, насколько они неправы... Зверь, только зверь, его правда, его звериная вонь! Возникает вопрос: но зачем тогда человек? Ведь зверь УЖЕ есть - зачем же все извлекать его из подсознания, зачем становиться им, зачем объявлять ненужным, неинтересным, слабым все то, что выше зверя? На это у них нет ответа, им человек просто не нужен. Он для них - напоминание о наслаждениях, которые им недоступны; они знают одно наслаждение -мучить. Человека в ХХ веке было очень мало, но в конце концов он победил, и всегда будет побеждать, и о6 этом - Бруштейн. Ведь делать из себя человека тоже очень приятно, приятней, чем вечно выпускать Хайда, - но этому наслаждению надо научиться, как надо учиться, например, кататься на велосипеде. Ведь отнимать велосипед у другого - удовольствие гораздо меньшее, чем ехать на вполне доступном собственном велосипеде, захлебываясь ветром и сверкая спицами; но штука в том, что сначала надо выучиться. Бруштейн - из тех, кто учит быть человеком и наслаждаться этим. Я вдруг подумал, что писатель и не может сделать большего, кроме как провести эту скромную инициацию; кроме как создать клуб людей, которые будут обмениваться его цитатами - и в этом круге защищать, растить, возвышать друг друга. На моей памяти это удалось только Стругацким. Может быть, Аксенову отчасти. И вот ей, Александре Бруштейн, изобретателю велосипеда.

4.
Николай Островский, который тоже был классным писателем, - иначе его книга не научила бы сопротивлению миллионы, а то и миллиарды читателей -писал о ней худруку Театра молодежи Белецкому: «Вчера я встретился с товарищем Бруштейн. Это симпатичный товарищ, очень славная женщина. Но она очень плохо слышит. Я предоставляю ей полное право писать пьесу по роману „Как закалялась сталь", но принять повседневное участие в работе я не могу. Это для меня тяжело прежде всего физически. Представляешь себе - я не вижу, а она не слышит. Это же зрелище для богов!» (И тут он оказался прав: пьеса-то получилась, ведь метод Бруштейн - именно солидарность слабых, побеждающих любые препятствия).

Она рано начала глохнуть. Пережила мужа, которого очень любила, - знакомство их было случайным, а любовь вечной, сразу и на всю жизнь. Он был старше десятью годами. Зашел в гости переждать дождь, а там на веранде стояла она, семнадцатилетняя, курносая, очень красивая Сашенька Яновская. И он, когда пришел к отцу просить ее руки, сказал: я ведь земский врач, мне ехать в глушь, я там умру со скуки. Мне предлагают разных невест, а я понимаю, что говорить с ними ни о чем не смогу. А с вашей я никогда не соскучусь (и не соскучился - почти сорок лет они прожили вместе).

«В детстве мне подарили книгу „Веселые приключения барона Мюнхгаузена". На обложке - сам барон, в гусарском мундире и треуголке пирожком, кокетливо посаженной на пудреный - с косичкой -парик, сидел на лошади, и лошадь, нагнув голову, пила воду из ручья. Но - у лошади была только половина туловища: заднюю отрубило опустившимся некстати шлагбаумом. И вода, которую пила лошадь, широко выливалась из оставшейся половины туловища. Это - моя жизнь сегодня. Смерть Сергея отрубила от меня всю прожитую жизнь, ту, что позади, за плечами, - со всеми воспоминаниями, со всеми событиями. И то, что происходит со мною теперь, - все, что я вижу, чувствую, думаю, делаю, пишу, - вливается в сохранившийся обрубок жизни - и тут же выливается. В никуда. В ни во что». Это из ее письма о смерти мужа, и такую Бруштейн мы не знали... хотя почему не знали? Разве нет в «Дороге» совершенно взрослых, страшных, отчаянных признаний - в своей беспомощности, в уязвимости? Она всегда серьезна с детьми, серьезней, чем со взрослыми, потому и книга ее оказалась универсальна, победила время.

Ее родители погибли в начале Великой Отечественной: отца расстреляли немцы, мать увезли в Треблинку и убили там. Они были глубокими стариками. В мае сорок первого Бруштейн почувствовала, что надо действовать, - поехала в Литву, только что присоединенную, в тот самый Вильнюс-Вильно, город своего детства, и стала умолять, уговаривать, убеждать родителей, чтобы те немедленно переехали к ней в Москву. И восьмидесятилетняя нянька Юзефа, увидев пятидесятисемилетнюю Сашеньку, все плакала. И у мамы в комнате царила идеальная - мамина! - чистота. Она узнала всю избыточность, всю роскошь духовной жизни отца, его книги на множестве языков, начиная с латыни, его ворчание по поводу литературных новинок, поглощаемых стремительно, жадно и благодарно. И они не согласились с ней ехать - человек, деточка, должен жить там, где он укоренился, а там уж как судьба даст... «Почему судьба, а не Бог?» -переспросила она: упоминание о судьбе было непривычно в устах матери. «Потому что судьба человеком еще как-то занимается, а Бог... он что-то совсем бестолковый стал!»

Лев Шестов замечал, что его безграмотный отец иногда дает ответы на сложнейшие философские вопросы точней, чем коллеги самого Шестова; и вот в этом «что-то Бог совсем бестолковый стал», сказанном в мае сорок первого, больше психологической достоверности, чем во всех попытках осмыслить банальность зла или запретить писать стихи после Освенцима.

Она до последних дней умудрялась собирать вокруг себя людей, нуждавшихся в ясной, твердой, пламенной уверенности в конечной победе разума и гуманизма. И на ее восьмидесятилетие в зал Дома актера, вмещавший семьсот человек, пришло полторы тысячи. Сохранилась звукозапись ее благодарной речи - Любовь Кабо опубликовала эти слова в своем превосходном биографическом очерке: «Товарищи! Я, конечно, трудяга, я много работала, мне дано было много лет... Но сделанного мною могло быть больше и могло быть сделано лучше... Смешно, когда человек в 80 лет говорит, что в будущем он исправится. А мне не смешно. Я думаю, что будущее есть у каждого человека, пока он живет и пока он хочет что-то сделать... Я сейчас всем друзьям и товарищам, которые находятся в зале и которых здесь нет, даю торжественное обещание: пока я жива, пока я дышу, пока у меня варит голова, пока не остыло сердце, - одним словом, пока во мне старится „квартира", а не „жилец", - до самого последнего дня, последнего вздоха...»

Вот это Бруштейн. Это она припечатала: «Старится квартира, а не жилец».

И потому для меня было таким недостоверным счастьем увидеть ее внука, живого, настоящего, помнящего ее отлично. У нее было двое детей -сын-инженер и дочь, основательница ансамбля «березка». Внук живет сейчас в Америке. И мы договорились с ним, что он, обладатель всех авторских прав на ее сочинения, предоставит нам возможность издать ее хорошее, первое в жизни собрание сочинений. Где будет трилогия - полностью и с дополнительным томом «Вечерние огни». С пьесами, среди которых есть первоклассные. С очерками, сохранившимися в архиве и бесценными для тех исследователей, которые работают над установлением прототипов, выясняют подлинные имена и биографии героев «Дороги» (больше других сделала Мария Гельфонд, публикатор нескольких прекрасных страниц из бруштейновского архива). Ведь все это есть - и черновики, и огромная прекрасная переписка, и сохранившийся чудом, вопреки всем кошмарам ХХ века, гимназический журнал, который она так и берегла семьдесят лет! Я был уверен, что любое издательство с руками оторвет такой пятитомник, что читатели его расхватают, что он станет источником счастья для тысяч подростков... И почти все, к кому я обращался, мне сказали: никому это сейчас не нужно. Никто не купит. Я, может, для того и пишу все это, чтобы кто-то отозвался и меня разубедил. Сам я готов помогать этому изданию чем смогу, вплоть до перепечатки архивных документов, если понадобится. Почему-то мне кажется, что у нас это получится. Может, оптимизм этот диктуется тем, что я пишу эти заметки в одном из самых известных домов русской Америки, в семье, где привечают русских авторов, где царит веселье и деятельная любовь; и Бруштейн в этой семье - культовый автор, источник цитат на все случаи. Тут по-бруштейновски уверены, что неразрешимых проблем нет.

Прошло пятьдесят лет с того вечера, на котором ее поздравляли с юбилеем Чирков, Черкасов, Утесов, прервавшие ради этого свои гастроли и съемки. И как же далеко мы откатились от человека за эти полвека; и как же надо постараться, чтобы быть хуже советской власти! И с каким детским недоумением, с каким беспомощным негодованием смотрит на нас сегодняшних Сашенька Яновская!

Ничего. Дорога, как известно, уходит в даль, а в дали, на больших расстояниях, все складывается по-человечески.
roof

зарисовки

Иерусалим, вечер, пешеходная улица Бен-Иегуда.
Большеглазая девочка в длинном одеянии и дредах громко изливает обиду подруге по телефону: "Я на него всю жизнь кладу, а ему по барабану! Вот и пусть у него получится уродская татуировка, мне пофиг!!!"
roof

Перепост: 10 мифов об интровертах

Originally posted by haritonoff at 10 мифов об интровертах
Original posted by valkiriarf

Миф 1.Интроверты не любят разговаривать
Это не так. Интроверты просто не любят разговаривать, когда им нечего сказать. Они ненавидят болтовню. Но если интроверт говорит о чем-то интересном для себя, он может не затыкаться целыми днями.

Collapse )
roof

אין כמו בבית

Я вернулась в Иерусалим. Тут упоительно тёплый ласковый воздух и пахнет южным вечером. По улицам ходят сумасшедшие люди в карнавальных костюмах. Завтра начинается второй семестр учёбы и двух работ. Привет.
roof

(Перепост) Итого

Прекрасное от neivid.

Originally posted by neivid at Итого
Посвящается аспарагусу


Второй месяц подряд я болею воспалением легких. Точнее, собственно воспалением я болела недели три и успешно вылечилась, но по дороге возникли бронхиальные осложнения «после гриппа» (даю совет, как переболеть гриппом с осложнениями, и даже этого не заметить: нужно параллельно заболеть воспалением легких, и тогда вы заметите только это), короче, я второй месяц чувствую себя чем-то средним между трупом бревна и моделью ядерного взрыва. Потому что я еще и кашляю.

Я кашляю упоенно, непрерывно, громко и со вкусом. Люди узнают о моем приближении примерно за четыре километра. Соседние деревни начали массовую эвакуацию. В доме напротив от зависти заболела собака. Я усиленно лечусь, и мне помогает. Но небыстро. Поэтому я кашляю ночью, днем, с утра, после обеда и на работе. На работе я стараюсь кашлять как можно меньше, и меня прощают – просто за неимением выхода. Зато дома я отрываюсь так, что все время жду прихода полиции. Убежденной, что либо у нас тут нелегальный тир, либо мы зверски пытаем бензопилу.

Когда я заболеваю, у меня сразу портится настроение. Такой побочный эффект любой болезни: не то что бы прямо депрессия, но, честно говоря, почти она. Уговорить меня больную, что в мире есть что-нибудь хорошее, довольно просто. Меня и уговаривать не надо: я это сама прекрасно знаю. Но вот то, что это хорошее имеет минимальное отношение ко мне, меня уже не уговоришь. У меня лично все плохо, а будет еще хуже, и трагический исход предрешен, даже если состоится через восемьдесят лет. Точнее, с моей точки зрения он уже состоялся, и неважно, в какой момент произойдет.

Пожаловалась папе.
- А ты делай как я, - предложил он. - Стоит мне захандрить, я сразу начинаю подводить итоги жизни.
Я удивилась. Мне казалось, итоги целой жизни мне еще рановато подводить.
- Ну что ты, - с жаром отозвался папа, которому месяц назад исполнилось восемьдесят семь, - итоги можно когда угодно подводить.
- Папа, - говорю, - мне же еще не так много лет!
- Ну и что, - отвечает папа, - сколько есть, столько и подводи. Неважно, за какой период. Просто думай – вот это я успела, вот это и это у меня хорошо, вот эта и эта беда меня минула… И станет легче. Вот увидишь.
- Но послушай, - все-таки спорю я. - Возможно, с тобой это и так. Но стоит мне начать подводить итоги, как сразу становится очевидно, как много в жизни я еще не успела! И вот этого, и того, а это вообще неясно, как начинать. У меня еще куча дел! И что с ними делать?
- Делай, - ответил папа.

* * *
Стою в магазине, выбираю продукты. Утро, магазин почти пустой.
- Простите, - раздается тихий голос, - вы не поможете мне достать с верхней полки вон ту коробку?
Тихий голос принадлежит худенькой старушке в платке и чуть ли не в халате. Так, набросила что-то на плечи и вышла в магазин. Тот факт, что человек попросил меня что-то достать ему сверху, много говорит о его росте. Старушка не достает не то что до верхних – до средних полок.
Я трезво прикидываю свои возможности, встаю на цыпочки, вытягиваю руку, подпрыгиваю – и в прыжке достаю-таки вожделенную коробку. Точнее, сшибаю на пол. Поднимаю, подаю старушке. Старушка смеется, благодарит и убредает к дальним стеллажам, где продолжает набирать себе что-то незаметное – там булочку, здесь баночку йогурта и кусочек сыра.
Я смотрю на нее, и понимаю, что старушку надо предложить подвезти. Мало-помалу, но со всеми баночками и булочками у нее образуется здоровенный баул, который она с явным трудом несет до кассы. Встаю за ней, плачу за свои продукты и выхожу следом. «Вот, - думаю, - сейчас предложу».
Но не успеваю. Еще паркуясь, я заметила рядом со своей машиной огромный серый «Крайслер». Весь какой-то перламутровый, гордый и сияющий. «Бип», говорит «Крайслер», заметив старушку. Старушка поправляет платок, запихивает баул в багажник, садится за руль, бойко выкатывается с тесной стоянки и уезжает, на прощание издав в честь меня лихой гудок.

* * *
Еду домой, на тремпиаде беру попутчицу – американку Тову. Тове семьдесят лет, она носит смешные очки и джинсовые шорты, у Товы короткая стрижка и цепкий сердитый взгляд. Садится рядом со мной, снимает с руки часы. Подносит к уху.
- Я только что купила батарейку к этим часам, а она уже села. Третья подряд. Первая проработала семь лет, вторая – два года, третья – двадцать минут. Говорят, к старости жизнь ускоряет свой темп, но не в такой же степени!
Това трясет часы. Часы страдают, но молчат.
- В Израиле мне очень тяжело с необязательностью. Люди обещают что-то и не делают, при этом уверены, что делают! Я работала на Уолл-стрит, привыкла, что если тебе говорят «а» - это «а», а не «б», «в», «з» и все, что угодно. А в Израиле ты выучиваешь весь алфавит, пытаясь просто поменять батарейку в часах…
- А кем вы работали на Уолл-стрит? - я сгораю от любопытства.
- Брокером. Жуткая работа. Никакого смысла, сплошные деньги. Я приехала в Израиль, чтобы жить в маленьком месте. Нью-Йорк – это ежедневно мимо тебя проходят семь миллионов человек. Я хотела жить там, где остальные семь миллионов будут жить где-нибудь еще. Приехала в Натанию, в тихий маленький район. За два года у меня во дворе построили восемь зданий… Теперь я живу в поселении и очень довольна. Купила дом в самом старом месте поселения, чтобы здесь уже точно ничего не начали строить.
Она задумывается.
- Вообще-то, с этой точки зрения лучше всего жить на кладбище. Вот где довольно редко строят.
- Зато часто копают, - я киваю на похоронную процессию за окном.
- Что поделать, - вздыхает Това. - Всюду жизнь.

Уже выходя из машины, она замечает моего ребенка. Окидывает его серьезным взглядом из-под очков и машет рукой.
- Пока, цыплак!
Встрепенувшийся цыплак радостно машет ей в ответ.
- Вот, - говорит мне Това таким тоном, будто я с ней спорю. – Завтра поеду и куплю себе новые часы.

* * *
В одном иерусалимском дворе много лет висели качели. Обыкновенные качели: две палки, и между ними доска. Висели долго, никому не мешали - до тех пор, пока во дворе не решили строить современную детскую площадку, с мягким покрытием и сложной системой горок и лестниц. Качели в систему не входили. Их снесли.

На это никто особо не жаловался, потому что новая плошадка оказалась красивой и удобной. Но потом в муниципалитет пришло письмо от Сары К. "Я каждый день выходила из дома, - писала Сара К., - чтобы сто двадцать раз качнуться на качелях. Так велел мне врач, для стабилизации давления и укрепления вестибулярного аппарата. Мне девяносто три года, я живу в этом доме с тех пор, как его построили, и тридцать лет каждое утро качалась на качелях. А вы убрали качели, и мне негде качаться! У меня уже поднялось давление, и я плохо себя чувствую. Вы считаете, это положительный итог обновления детской площадки?"

Муниципалитет признал, чтот этот итог нельзя считать положительным. Теперь в том дворе, сбоку от новой детской плошадки, снова стоят качели. Старого образца: две палки, и между ними - доска. На этих качелях каждое утро качается Сара К.

* * *
- У нас на лавочке работает клуб пенсионеров, - это еще рассказывает папа. – Одному товарищу там девяносто шесть, другому – девяносто три, а третьему – девяносто пять, но он всем врет, что восемьдесят девять. Его уже разоблачили, но он не признается все равно. У них там фейс-контроль: останавливают стариков у подъезда и предлагают им «поговорить». Меня ни разу еще не ловили. Я всегда хожу мимо них быстрым шагом, в темных очках и только с мамой.

* * *
- Человек, - говорит моя супервайзер Мариза (ей вот-вот исполнится девяносто, но она не очень любит уточнять, когда именно), - рождается либо с эмоциональным талантом, либо с когнитивным. И задача каждого – всю жизнь развивать ту часть, которой ему не досталось. У меня, например, от природы сильный интеллект. И я всю жизнь развиваю свои эмоции.
- И как? – спрашиваю я. – Получилось?
Мариза задумывается и признается:
- Еще не до конца. Но я учусь.

Мариза считает, что работать головой – это легко. Все, чего можно добиться, просто сев и подумав – это прекрасные несложные задачи. Сложнее с теми задачами, которые не решаются мыслительным процессом. Но зато можно сесть и подумать, нужно ли тебе вообще их решать.

* * *
В магазине видела консервную банку с красивой этикеткой. На этикетке надпись: «Аспарагус целый, чищеный и белый». Не этикетка – поэма. А если смотреть с точки зрения аспарагуса, то даже вполне себе итог.

Прекрасный итог, одно удовольствие подводить: ты просто живешь и осознаешь, насколько же ты целый, чищеный и белый. Или такой подход провоцирует завышенные требования к себе? Жаль, что об этом нельзя спросить аспарагус.
Точнее, спросить аспарагус можно о чем угодно. Но вряд ли он ответит.

Я покупаю аспарагус целый (чищеный и белый), и учусь ни о чем его не спрашивать. Я согласна с Маризой, что работать головой – это легко, мне еще далеко не девяносто лет, я кашляю и делаю дела, время идет все быстрее, но батарейка в часах еще работает. А если она сломается, мы купим новые часы. Часов на свете – бесконечное количество, и на всех идет наше время. Если подумать, это вполне себе итог.